Get Adobe Flash player

Попытки Германии привлечь Японию на свою сторону

К этому подталкивали Россию, как, впрочем, и ее западных союзников, и другие обстоятельства, а именно. Еще 11 января 1915 г. русский посланник в Пекине Крупенский уведомлял Сазонова о том, что прибывший туда на днях новый германский посланник

Гинце, «успевший, как уверяют, тайно приехать из Мексики в Германию для получения инструкций своего правительства», встретился с корреспондентом японской газеты «Асахи шимбун» и высказался в пользу заключения союза между Германией и Японией, заявив, что «Германия, которая, несомненно, выйдет из войны победительницей, будет затем исключительно занята установлением своей гегемонии в Европе и предоставит Японии полную свободу действий на Дальнем Востоке, особенно против России»49. Гинце, однако, был не первым эмиссаром, подбро­сившим японским политикам эту приманку. Еще до его приезда германский поверенный в делах в Китае «под предлогом личных дел» посетил японского посланника в Пекине Хиоки и высказал­ся в том же смысле, хотя и менее определенно, давая при этом понять, что не излагает свое собственное мнение, а является «выразителем образа мыслей самого императора Вильгельма». «На мой вопрос, что он думает о таком выступлении немцев, — отмечал Крупенский, — японский посланник, сообщивший мне все вышеизложенное, ответил, что, по его мнению, шаг этот объяс­няется Читать далее

Члены верховного совета

Что же касается уступки России большого количества оружия, то и сам премьер, и барон Исии заверяли русских представителей, что они желают этого и работают в данном направлении, но встречают противодействие среди, «кото­рые думают лишь о боеготовности японской армии и не хотят считаться с интересами иностранной политики, не соблазняясь даже перспективой политических компенсаций».

Уже на обратном пути из Токио, в Сеуле, граф Тераути в присутствии Адаци сообщил Казакову, что в императорском дворце состоялся совет генро, одобривший идею русско-япон­ского сближения и высказавшийся в том смысле, что никакая смена кабинета в Японии не должна помешать проведению этого курса78. Характерно, однако, что приняв это решение, японские официальные круги продолжали сверять свои шаги с позицией английского руководства. Последнее между тем не переставало внимательно приглядывать за тем, как продвигается столь важная политико-дипломатическая акция между Петроградом и Токио. 12(25) января 1916 г. посол Великобритании Грин телеграфировал Грею, что в разговоре с бароном Исии он спросил, затрагивал ли в беседах с ним Казаков «вопрос о возможности русско — японского союза, о котором много пишут в японских газетах». В ответ министр Читать далее

Правофланговый черносотенец

И на сей раз не удержался от соблазна переадресовать ярлык «измены» своим либеральным оппонентам, сославшись в качестве доказательства на то, что они всячески подрывают борьбу против немецкого засилья, пред­принятую по почину правых, и «старательно отстаивают» немецких колонистов в России. Осыпая своих противников грубой бранью, он заявлял, что блокисты преднамеренно разрушают то единение, которое необходимо «для поражения стихийной злобы тевто­нов», стараются «отбросить от этого единений сильную часть русского народа», т. е. правоконсервативные и черносотенные круги, учиняют «раздор и травлю инакомыслящих», «преднамерен­но клевещут на правых» и т. п. Весь «пафос» этих контробвинений сводился к тому, чтобы показать, что крайне правые являются самыми непреклонными, наиболее последовательными сторонни­ками доведения войны до полной победы, «истинными патрио­тами». В свою очередь, либеральная оппозиция, деятели буржуазной общественности тоже постоянно рядились в тогу стопроцентных патриотов, доказывая, что именно их платформа открывает более верный путь к победе, тогда как линия крайних консерваторов способна привести к поражению и революции. Не случайно

В.   И. Ленин еще в середине 1915 г. отмечал, что русские либералы состязаются в «патриотизме» с черной сотней .

Лидеры оппозиции

В свою очередь, всю вину за нарушение внутреннего мира и разжигание «междоусобной войны» возла­гали на правое крыло правительственного лагеря, на черносо­тенцев и крайних консерваторов. Кадет А. И. Шингарев в ответ на обвинения справа заявлял, что с началом войны политические партии предали забвению межпартийную борьбу: ни правитель­ство, ни его ревностные защитники не слыхали ни одного слова укоризны или критики. Возобновили же борьбу и продолжали «бороться со страной» само правительство и его политические оруженосцы97. Не соглащаясь с этим «наветом»,, правочерносотен­ная братия устами Маркова и других бешеных вопила: «…со страной за эти полтора года боролось не правительство, а боль­шинство Государственной думы». При этом Марков уже не в пер­вый раз обзывал блокистов пораженцами, подтверждением чему служило, по его словам, выдвижение ими «чисто мятежных требо­ваний», хотя они и не перестают уверять, что желают только победы и верят в нее. «Шингарев,— говорил он,— выставил поло­жения, из коих нельзя сделать иного вывода, кроме как в сторону желательности поражения России». Тут же Марков принялся уверять, что только правые являются истинными патриотами: «Го­раздо больше, чем Шингарев, я верю в победу России и уверен в этой победе»98.

«Стадия переговоров»

Однако данная оказалась слишком ско­ротечной. Сутками позже Сазонов телеграфировал Малевскому: поскольку английский посол в разговоре с японским министром иностранных дел уже высказал соображения относительно исполь­зования китайских арсеналов для изготовления оружия для русской армии, он (Малевский) также может привести эти сообра­жения в пользу присоединения Китая к союзникам. Министр просил посла не касаться лишь вопроса о финансировании союз­никами Ханьепинского арсенала, опять-таки ввиду «особых отно­шений» к этому арсеналу Японии21. Но тут снова вышла некоторая «накладка», главным образом из-за того, что в действиях союзной дипломатии, как случалось не единожды, не было должной согласованности.

Требования «коренного изменения»

Вслед за в деятельности Думы правые обрушились с резкими нападками на программу прогрессивного блока, выдвинутую еще в августе 1915 г., обви­няя его руководителей и «функционеров». Особенно опасным и предосудительным представлялось правым все еще поддержи­ваемое либералами требование о создании «Министерства дове­рия» и совсем недопустимой и преступной — претензия на сформирование «ответственного министерства», идея которого выдвигалась фракцией «прогрессистов» во главе с И. Н. Ефремо­вым, группой независимых и трудовиками, не входившими в состав «Прогрессивного блока». И то и другое клеймилось как посяга­тельство на существующий строй, ведущее к подрыву обороно­способности государства. Требование «ответственного министерст­ва» объявлялось неправомерным «даже с внешней стороны, так как правительство и теперь несет самую строгую ответственность перед императором; создание же кабинета из лиц, пользующихся доверием страны и готовых в согласии с законодательными палата­ми провести в жизнь определенную программу, есть посяга­тельство на прерогативы носителя верховной власти, лишение самодержавного монарха права на назначение министров и пере­дача этого права «случайному большинству» Государственной думы. Такой акт недопустим. Возбуждение подобных домога­тельств в столь тяжелое для страны время не что иное, как преступление82.

Записка Унтербергера

Переданная на заключение в Министерство иностранных дел подверглась весьма критическому разбору: суждения ее автора были решительно отвергнуты как неком­петентные. В письме Горемыкину от 23 февраля 1915 г. Сазонов подчеркивал: «Чтобы закрепить за собою результаты происходя­щей ныне войны, нам еще надолго потребуется обратить на запад наши силы и внимание. На Дальнем Востоке в ближайшие годы, а может быть и десятилетия, нам предстоит искать дружбы и мира с нашими соседями, и, конечно, прежде всего с силь­нейшим из них — с Японией. Вот почему я полагаю, что нам не следует отталкивать эту державу и, если бы она пожелала войти с нами в более близкие отношения, пойти навстречу такому стремлению. Во что могло бы вылиться наше дальнейшее сближе­ние, пока затруднительно сказать. Едва ли могла бы быть речь

об  оборонительном и наступательном русско-японском союзе»46.

Между тем именно к этому были устремлены помыслы царского министра, надеявшегося благодаря такому союзу ограничить, насколько возможно, английское и иное «присутствие» в Восточ­ной Азии и понадежнее «размежеваться» с динамичным тихо­океанским соседом. «Я не сомневаюсь, — заявил он в указанном письме, — что, если вопрос об установлении между Россией и Японией более тесных политических Читать далее

Озабоченность думцев и стоявших за ними кругов

Явную вызывало положение в «нейтральной» Персии, правительство которой, как отмечалось в думских речах, допустило враждебные действия против России. Еще в октябре 1915 г. в бюджетной комиссии обращалось внимание на «чрезвычайно важное» зна­чение этой страны для России и союзных держав, на вред развернутой в Персии германской пропаганды. Теперь вновь, на этот раз с думской трибуны, указывалось на «ненормальное положение и слабость» там русской дипломатии, что якобы и вызвало больщинство из возникших в этой зоне осложнений. Соотретственно следовали «рекомендации» добиться того, чтобы впредь Персия не служила «воротами для вторжения» в пределы России16. Так оценивалась «косвенная роль» соседних нейтраль­ных стран в смертельной схватке двух групп империалистических хищников.

Остановившись затем на «жертвах войны» — Польше и Арме­нии, Ковалевский подчеркнул, что судьбы их, хотя и не входят непосредственно в сферу внешней политики, тем не менее «тесно с нею соприкасаются». Что касается польской земли и польского народа, отметил он, то этот вопрос «требует сейчас особенного внимания, ибо он из области внутренней политики грозит перейти в область внешней и с самой нежелательной стороны». Этого как раз и не хотело допустить царское правительство. Читать далее

Скептические комментарии встретила «вступительное слово»

Штюрмера печать либерального направления. Лейтмоти­вом ее оставался лозунг войны до победного конца. И под этим углом зрения обсуждался вопрос о том, какой должна быть внутренняя политика правительства. Но из того, что было сказано новым председателем совета министров в интервью представите­лям прессы, лишь немногое вселяло надежду на изменение внутри­политической обстановки к лучшему. В центре внимания оппози­ционной буржуазной печати находилась проблема восстановления «священного единения», установившегося в начале войны и нару­шенного затем реакционной политикой власти. «Пораженная неожиданностью» как отставки Горемыкина, так и назначения Штюрмера, газета Рябушинского «Утро России», хотя и «подозревала», что в высших сферах победило течение в пользу Думы и общественных организаций, тем не менее убежда­ла читателей: рассчитывать на какие-либо существенные перемены в области внутренней политики не приходится: «вероятно, мы имеем перед собой министра, который, подобно А. Н. Хвостову14, сделает некоторые шаги в сторону примирения правительства с прогрессивным обществом» (но не более того)15. Основанием для такого вывода служила вся карьера Штюрмера. Новый премьер, писала газета, прошел школу Сипягина и Плеве: у последнего он был товарищем министра и как политический деятель являлся «величиной вполне определенной». В Государственном совете, где состоял по высочайшему Читать далее

Английские и французские лидеры

Вполне созвучно с тем, на чем упорно настаивали. Президент Пуанкаре, например, почитал священным долгом держав Согласия не складывать оружия до тех пор, «пока победа не обеспечит союзникам репараций и гарантий, на которые они имеют полное право»70. Хорошо известно, что под­разумевалось тогда под «гарантиями» сохранения длительного мира. Шульгин намекнул также на возможность наказания зачин­щиков кровавого побоища, напомнив о судьбе пленника острова Св. Елены. Во всяком случае, заключил он, война будет продол­жаться до тех пор, пока «белый царь» не восторжествует над «черным императором» Вильгельмом И, или, как выразился Левашев, пока враг не попросит прощения и мира у нашего царя — батюшки71.

Вторя предыдущим ораторам, видный кадетский лидер

В. А. Маклаков, в свою очередь, заявил, что все присутствующие безоговорочно поддерживают лозунг «Все для войны и победы»72. Не следует, однако, форсировать ее достижение: «Мы все ждем победы, и, может быть, она даже не так далека; но пусть войско знает, что мы его не торопим, пусть оно для нас не форсирует побед… Мы не должны требовать быстрой победы, но должны под­готовить страну к возможности длинной, очень длинной войны»73.